ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ — ОЛЕГ ТАБАКОВ
Чайка
МХТ
Народный артист СССР, Лауреат Государственной премии СССР

Евгений Александрович Евстигнеев

Портретное фойе

(9 октября 1926 г. — 4 марта 1992 г.)

Родился в Горьком (ныне Нижний Новгород). В 15 лет работал слесарем, играл на барабане в самодеятельном джазовом ансамбле.

В 1951 году окончил Горьковское театральное училище и начал играть во Владимире (Швандя, Меркуцио, Тони Лумпкинс в «Ночи ошибок»).

В 1954 году решил учиться заново и был принят в Школу-студию МХАТ (на курс, руководимый П. В. Массальским, где учились Доронина, Басилашвили, Козаков, Сергачев и другие). Великовозрастный по сравнению с ними, неказистый, длинноносый, с провинциальным пошибом в походке и в говоре (странная манера сглатывать буквы внутри слова и слова внутри фразы), он иначе раскрывался, стоило начать работу: органичен, как кошка, отличные мышцы, кисти и ступни выразительны, рокочущий низкий голос послушен. Еще более поражал новичок готовностью к внутреннему перевоплощению: усваивал душевную логику и, идя от нее, пластику любого персонажа. Из джаза Евстигнеев вынес чувство ритма и вкус к партнерству. Он ценил легкость, интенсивность репетиционного процесса — в сердцевинку образа он попадал мгновенно, импровизировал «в образе» свободно. Виртуозно умел поймать парадоксальную суть, выявить ее в одной черте, обойдясь без нажима. Все оставалось как бы бытовым. Потом писали, что его роли дали срез народной почвы, стали коллекцией русских типов — это обеспечивалось не столько даже «простонародными» корнями артиста, его кровным знанием разнообразной социальной характерности, сколько органикой вживания, желанием и умением понять любого. Евгений Александрович избегал ролей в стихах, но из персонажей, которые числятся по «прозе жизни», он мог сыграть кого угодно — именно так и складывался его репертуар в «Студии молодых актеров» (Евстигнеев присоединился к затее Олега Ефремова при самом ее зарождении). Он полюбил прием недоигранности — предоставлял воображению публики дотягивать ее так или эдак. Среди его работ в «Современнике» — Чернов, «Вечно живые» В. Розова; Глухарь, «Два цвета» А. Зака и И. Кузнецова; Король, «Голый король» Е. Шварца; Усов, «Традиционный сбор» В. Розова; двойники Куропеев и Муровеев, «Назначение» А. Володина.

Уйдя вслед за Ефремовым в Художественный театр в 1971 году, он продолжал играть по преимуществу в соовременном репертуаре — в пьесах М. Рощина (Володя в «Валентине и Валентине», 1971 год; Иван Адамыч в «Старом Новом годе», 1973 год; Федор Карлыч в «Эшелоне», 1975 год; Табак в «Перламутровой Зинаиде», 1987 год), А. Гельмана (Соломахин, «Заседание парткома», 1975 год; Окунев, «Обратная связь», 1977 год; Девятов, «Мы, нижеподписавшиеся», 1979 год), Г. Бокарева, А. Мишарина, В. Арро.

В классике первой ему досталась роль в «На дне» («Современник», 1968 год): сняв героический штамп, отказавшись подменять голос Сатина голосом Горького, он заставлял расслышать драматизм особых — «крученых» — интонаций, в которых пьяная тоска, фиоритуры трактирного Цицерона и боль насмешливого ума, наткнувшегося на острое, были неразъединимы. Он играл затем Шабельского в «Иванове» и Серебрякова в «Дяде Ване» (1976 и 1985 года), Чубукова («Чеховские страницы», 1990 год), Глова-отца в «Игроках» Гоголя («Артель артистов», 1992 год), а также вводы в «Три сестры» (Чебутыкин, 1976 год), «Чайку» (Дорн, 1982 год; ту же роль он играл в «Современнике», 1970 год), «Горячее сердце» (Хлынов, 1978 год).

Он разгадывал зерно ролей безошибочно; и так же безошибочен был его интуитивный расчет на реакцию. Реакцией зрителя, его смехом Евстигнеев весьма дорожил; любил повторять слова, будто бы принадлежавшие Москвину, — совет актеру не забывать, что он клоун. Правдивый на сцене до конца, энергично действовавший узнаваемостью своих персонажей, он не стеснялся пользоваться трюком и фортелем. Искал «чаплиниады» (того же клоунства) в ролях драматических: так он играл старого Шварца в «Матросской тишине» А. Галича и свою последнюю мхатовскую роль, Фирса (1991 год).

Созданные им люди низов (в их разных вариантах) казались сросшимися с его, Евстигнеева, природой, но он мог быть и человеком круга Пушкина, получив в «Медной бабушке» роль Соболевского (1975 год); в его приживале Шабельском так же чувствовался граф, как в Луначарском, которого он с сумрачной догадкой играл в «Большевиках» М. Шатрова («Современник», 1967 год) — распинающий себя на кресте идеи, заставляющий себя верить в нее университетский человек. Не самоизъявление определяло его искусство, а непреходящий интерес к людям, на которых он был вовсе не похож. Евгению Александровичу было свойственно чистосердечие лицедея и глубокая личная закрытость, которую его роли не нарушали.

Евстигнеев много и с огромным зрительским успехом снимался в кино (104 роли). Из-за рано настигшей его болезни сердца он с 1988 года был вынужден перейти во МХАТе «на разовые». Умер накануне операции, которую ему должны были делать за границей.

И. Соловьева
Пресса
Мой серебряный шар. Евгений Евстигнеев, Виталий Вульф, телеканал «Россия», 2004
Он вошел в смерть, как в роль, Надежда Келлер, Собеседник, 15.10.2001
Глазами клоуна, Ольга Егошина, Вёрсты, 9.10.2001